ПЕТРОВ КАМЕНЬ

- Вот кака наша земля? – спросил Проп, когда мы за черникой ходили.

- Ну, какая? Чёрная да грязная, - кто-то из нас ответствовал.

- А вот и нет! – Проп посмотрел куда-то далеко, будто оттудова ответ вытягивал.

- Большая Земля наша. Вон в поле выйди – пока засеешь, так кажется она вообще нескончаема. Спину ломит от работы, думаешь: - Когда же она кончится?

И начал новый сказ Проп.

- Сказывали наши старики, те, что Москву видели, что люду всякого есть на земле – и белые, и жёлтые, и чёрные. Лицо у них такое. Мы вот – белые. А там далеко живут не таки, как мы - не мы – немыцы. Немыцам этим земли всё мало, они с войной и идут на округу, и идут. Победят – землю себе забирают, порядки свои строят. И вот появился там в заморских странах ещё один немыц – хранцуз Наполеон. Уж он и пошёл на Москву.

- А кака она – Москва? – не выдержал кто-то.

- Ой-йоченьки! Красива Москва – красная! Там колеи да тропы каменем выложены. И ездют по этим дорогам телеги разукрашенные, вот как у цыган, только кибитки в золоте, да камнях. А в их,  в кибитках, царь разъезжат.

И решил хранцуз этот победить Москву.

Ему говорят: - Давай миром сойдёмся, а он ни в какую.

- А миром-то это как? – снова встрял самый любопытный.

- Миром-то – да это ж как было: в далёкой земле, где-то у церкви святого Петра камень есть. На него садится крестьянин мужик, а кругом народ тьмой стоит. Является царь ли император ли в круге своём – со знатью всякой. Сымает этот царь одежды свои и надеват мужицко платье – кафтан, штаны из серого сукна и лапти. И вот стоит он такой – в одной руке посох держит, а в другой поводья от коровы и коня. И идёт он к камню. За ним разнорядна свита в красных одеждах. Токо мужик царя увидел – кричит: - Кто идёт?, - а царь ответствует: - Это государь страны.

А мужик: - Праведный ли государь? Дорога ли ему правда страны? Почитает ли царь веру божью?

А все кругом кричат: - Он таков и таким останется.

Мужик не унимается: - А по какому праву он меня с камня удалить может?

А ему ответ: - Он купит ентот камень.

Тады мужик легонько так бьёт по щеке царя, берёт корову и лошадь, и уступает царю место. Царь садится на камень, мечом взмахивает, народу кланяется и клятву даёт быть судьёй праведным.

А хранцуз Наполеон – никак на мировую не пошёл. Войной. Дома жгёт, поля топчет. Сам-то говорят – с росту малёхонький, а как вошь едкий. А там у них,  у немцев зимы нету…

- Вот те на – зимы нету! – не удержался самый малой из нас Савка.

- Говорят, солнце там у них живёт, а к нам только в гости приходит. Диковинные деревья и цветы там растут. А пришёл-то к Москве Наполеон - а тут зима. Он, чтобы согреться, пожары устроил, Москву-то выжечь захотел. Но морозы как стукнули – и не выдержал Наполеон – сбёг в свою немчушную землю.

- Уф! – малой аж руками всплеснул.

- Ну, побалякали, пора идтить дальше. Вон ту гору одолеем – там и черника уже.

Поднялись мы на гору – уставши, на земь повалились. А Проп говорит:

- Ни-и…Вон за той горой черника. Отдохнём малёха и ещё один заход сделаем.

За той горой и вправду черника была.

- Проп, а чего черника где хочет растёт? – на перекусе мы испрошали.

- Ну, эт оттого, что ей чёрной надо быть. Она северные стороны и выбирает, подальше от солнца. А солнце краски во как раздаёт – каким ягодам красно, каким жёлто. Те травы да грибы, что под землёй растут – от земли цвет берут, а те, что на кустах да деревьях – от солнца. А черника ишь, стелется, да в куст прячется, ещё и стебель иголочки выпустил. Полезна ягода. Говорят, поднимает тех хворых, кто уже совсем к земле клонится.

Мы собирали чернику ковшиками, на краю которых Проп гвоздей насадил. Ягода на кусту мелкая, а  подцепишь куст ковшиком  снизу – ягода сама отрывается от листиков и сыплется в ковшик. Потом её в короб, только трясти не надо шибко, а то сок пойдёт. Мы тут же и наелись черники – ртами синим друг дружке улыбаемся и хохочем.

Потом ещё в камень поиграли, ну в тот, про который Проп рассказывал. Я мужиком был, а царём мальца Савку назначили – пусть царствует, ему дольше нашего жить.

САВКА

Семья у Савки жила совсем бедно. У всех дома^/ были со сруба, а у них земляная. Зимой, бывало, завалит снегом, Савку долго не видно. Однажды после большого снега Проп взял лопату и пошёл к дому Савки, мы тоже сподручными материалами вооружились и на помощь побёгли.

Откопали. А там картина такая – отец Савкин помер, и лежит на столе посередь землянки. Мать уже весь ор выорала. Одни глаза впалые глядят-глядят на помершего. Качает всё тело, и губы чего-то тихо говорят.

Савка на полке лежит, ноги поджал. Всё, что в дому из одёжи было – на ём одето.

Проп Савку сгрёб и к себе понёс. А тот еле жив.

Дома его Матрёна жиром собачьим растёрла, укутала и похлёбки дала.

У Савки жар начался и кашель такой, что за домом слышно.

Матрёна листья капусты к телу прикладывает и прикладывает. Черникой кормит. Потом намешала кислый квас с тестом и стала ноги Савки мазать.

Меня попросили подсобить – воды принести, да всё, что Матрёна попросит - сделать.

Матрёна говорит: - Лихорадка у него, доктора надо бы. А сама то одно, то другое делает – вдруг поможет жар сбить.

Ка^/пнула она на камень в печи масла пихтового. Наказала мне шиповник заварить. Потом отдельно – зверобою, мураву, почки берёзы, мяту – всё по щепоти взяли и запарили в печке. Этим поили.

А Проп лошадь запряг и за доктором поехал. Ехать-то долго – дня два туды и так же обратно.

На вто^/рый день Савку колотить стало. Он лежит, мокрый весь, Матрёна только и успевает одёжу сымать да сушить.

- Ой-и, глянь Митяй, - это она меня кликнула, - сбегай на двор, на луну посмотри.

Ну, побежал я. Луна шаром круглым смотрит на меня. Большая такая. Матрёне говорю:

- Круглая она. А чего тут луне-то делать?

- Ой, ёчики-калёчики, - начала причитать Матрёна, - нам ишшо два дня продержаться, а там луна спадёт и Савке лучше^/е станет.

Обложила она Савку цветными камнями: в ноги и в голову жёлтую смолу прозрачную положила, а около локтей зелёный малахит. И говор начала на распев читать:

- На море-окияне, на острове Буяне камень белгорюч стоит. На том камене пристол Божий, на ем Матерь Пресвятая. Во белых рученьках держит Матерь лебедя белого, обрывает у него белое перо. Как отскокнуло белое перо, так отскокни хворь жаркая…

- А какое дело луне до нас? – спросил я, когда Савка успокоился и уснул, а мы с Матрёной сели чаю попить.

- Луне, говоришь, како дело? Да её глаз всю воду мутит. Как она полная – жди беды. В это время ни садить в огороде ничего нельзя, ни на зверя, ни на рыбу ходить. Знай себе – полы мой, да избу чисть. Ты, Митяй, с сенок пару луковок принеси, мы луковый отвар с мёдом  сделаем.

Пока Матрёна лук чистила, резала, мёдом заливала, в печку ставила, поведала она мне откуда знает всё это:

- Бабка моя много знала. Говаривали, хана одного она спасла. И он ей силу дал за то и свободу. Но за то, что она с ним не поехала, он проклял весь род и сказал, что скоро её род кончится. Но у бабки уже дочь была – мать моя, и на неё сила не пошла – я родилась. А вот со мной ишь как судьба обошлась – не дала мне деток. Савкина-то мать -  слыхал?- руки на себя наложила. Вот если Савку подниму – сынок мне будет.

Матрёна глаза подолом утёрла:

- На старости лет будет кому воды принести.

- Ну, я ж у вас в помощниках есть. Мамка и тятька мои не супротив, коли я вам помогаю. Они говорят, мол, дядя Проп учёный человек, кто около него – тому можа и учёность перепадёт.

- А ты хочешь учёным стать?

- А то! Буду по Земле ездить, людей изучать, - и, засыпая, я представил себе, как еду я в золочёной кибитке по каменной дороге, а вокруг народу тьма...

ДОКТОР

Когда Проп привёз доктора, Савке уже стало получше. Он ещё слаб был. Матрёна его только приладилась бульончиком накормить, как услыхали, как в сенках дверь заскрипела и послышались притопывания и обтряхивания от снега.

- Давай ложечку быстрёхонько съешь, родной. Давай, - Матрена успела споить несколько ложек бульона Савке и побежала глянуть в зырку.

Все бабы глядятся в зырку. И вот даже колдошится у печи, а в зырку – это зеркальце такое манёхонькое в стенку печки вделанное – смотрится. Уловила мой взгляд Матрёна и смутилась, щёки покраснели:

- Пропушка приехал! Намёрзси наверно. Давай, направляй щи на стол.

Наперёд Пропа в клубу морозного воздуха проявился невысоканький доктор – прям такой, каким Проп щёголей описывал – личико белое остренькое, глазки в очках, в руках трость и чумодан, и спину прямо держит. Поклонился слегка Матрёне, а сам глазом уже на больного смотрит. Следом Проп зашёл и дверь плотно захлопнул.

- Здоровия дому вашему! – проговорил доктор, скинул тулуп телеговый, а там и пальтишко с кучерявым воротом.

- Ну, как себя чувствуем, больной? – уже растёр руки и сел рядышком с Савкой доктор.

Савка зарделся и одеяло на лицо натянул.

- Ну, господин хороший, мне сказали вы помираете, а вы сопротивляетесь – значиться жить будете.

Матрёна уже накрыла на стол. Щедро накрыла – акромя щей – картоху отваренную, тыкву пареную, сало настругала, грибочки достала, редьку порезала, большую чашу с мясом поставила и бутыль с самогоночкой.

Я побежал до дому. Матрёна сказала, чтобы завтре приходил.

И я всё думал до завтрева – как это на доктора учатся? Они же в городе никакой травы не знают, ни силу камня, ни дерева даже. Как так лечить-то можно, если от природы оторвался? Вот назавтра эти вопросы и задал доктору. А тот смеётся. Говорит: - А ты приезжай  в город учиться. Вроде смышлёный парень, такие нужны науке.

И Матрена улыбается и на меня хитро поглядывает.

Савка уже стал сидеть в кровати. Молоко с мёдом с маслом пьёт.

- Ну, садись. Как тебя – Митяй кличут? А меня – Афанасий Семёныч зови.

- А у меня тятьку Апонас зовут, - говорю я.

- Ну, наверное, у вас украинские корни, а Афонасий – имя русское.

Кто такие украинцы я не знал. И о каком таком дереве и корнях говорил доктор тоже было непонятно. Он и говорил как-то не так, как мы. И я слушал его красивую речь, а сам будто в море-океян попал.

А рассказал доктор нам о гимназии. Что собирают туда мальчиков, и учат правилам жизни – математике, речи, химии, астрономии. Особливо, когда доктор про звёзды начал говорить, мы аж дыхание задержали. Какая ж жизнь-то оказывается большущая кругом. А мы – такие маленькие крохи в этом земном царствии. А потом ещё о смуте говорил доктор, о войне с японцами, и о том, что на царя покушение было.

А мы с Савкой так рассудили:

- Чего люди миром не живут?

- Эт, наверное, потому что камень Петров далеко от них. Вот вырасту и привезу этот камень  в город, - говорит Савка.

- Ты что?! Сюда его привезёшь, а там как без камня-то?

Задумались мы – как же камень поделить на всю землю, чтобы везде мир был.

- Распилить его значит надо, чтоб каждому по маленькому камешку перепало, - не унимался Савка.

- Ну вот,  у нас же нет с тобой Петрова камня, а мы мирно живём. Значит, не в камне дело. Вот поеду в город и буду науки изучать и найду ответ – как мир сохранить между людьми.

- Только ты когда вырастешь – про Пропа не забудь, возьми его с собой, - сказал Савка и как-то грустно посмотрел на меня, как будто я уже завтра собирался уезжать.

А назавтра уезжал доктор. Матрёна собрала в дорогу корзину с едой, запасов всяких в город дала – у них же там нет ни ягоды, ни грибов. А ещё они долго с Матрёной сидели за столом – она доктору о травах полезных сказывала.

ПЕСНЯ

Наступила весна. Отпраздновали Пасху. Проп достал из сарайки плуг, счистил с него за зиму накопившуюся ржавину, подточил его. И пошли мы с утра в поле – первую борону делать. Плуг  везли на телеге, на ней же мешки с семенами – с пшеницей, с ячменём. Тятька мой пошёл, все мужики с деревни тоже. У нас всего-то семь дворов и было. Мы – мальцы – тоже поскакали. Нам  в радость – и кидать в свежую землю зёрна, и по лужайке бегать. Мужики так распорядились – первым Проп полосу прокладывает, потом следом его другие сменят.

Плуг привязали верёвками к седлу. Проп снял рубаху, поплевал на ладони и своими сильными ручищами ухватил рукояти плуга, и пошла первая. Он просаживал плуг в землю, всем телом налегая на него. А мужики в это время песню завели:

Ой, земной рай разда-а-айся!

Ой, каленый плуг, беги-и-и-и!

Земля-ма-а-а-атушка, корми де-е-е-етушек,

О-о-о-о-ой, земля-а-а-а, цвети-и-и-и-и!

Голоса мужицкие, как валуны земли, то распадались в разны стороны, то вялко и рыхло тянулись друг за дружкой. Долгими слогами откуда-то из груди собирались звуки  и улетали и в небо и в землю. На душе становилось так широко, как полю, по которому уже далеко ушёл Проп, и только и видно было, как налегает его могучее тело на плуг и оставляет за собой развороченные чёрные комья земли, готовые принять в себя зёрна будущей новой жизни.